Татьяна Коссара Записка о упокоении

Татьяна Коссара

Записка о упокоении

Рассказ.

И даже уже совершенно неважно, по какому именно случаю летом 96 года я в первый и последний раз оказалась в уютнейшей белокаменной привокзальной церкви города Луги; почему была настолько уставшей, что, подав записки на проскомидию, беззастенчиво плюхнулась на скамью, не имея никакой решимости бороться со сном... Шла уже ектения о живых. А мне позарез нужна была ектения об усопших, поскольку совсем недавно умер мой дорогой папа, и я находила некоторое утешение только в том, что изо всех сил поминала его на Литургиях и панихидах. И очень часто приходила в величайшее смущение вот по какому поводу. Подав записку, я напряжённо внимала, когда же именно её прочтут - чтобы не пропустить момента и присоединить свою горячую неофитскую молитву к соборной церковной. И ожидания мои весьма нередко оказывались напрасными: в том или ином огромном соборе Питера было столько народу; несколькими батюшками читалось такое неимоверное количество записок, что услышать имена моих драгоценных усопших просто не представлялось возможным. И я начинала сильно унывать и даже иногда сомневаться в добросовестности батюшек... Вот и теперь я приготовилась было "ловить" этот момент, но тут-то меня и настиг "левый" помысел о том, что и здесь народу весьма много; и, как всегда, я, конечно же, неминуемо всё пропущу... а уж если я пропущу своих, то какой же смысл тогда внимать именам чужих... так что пока батюшкой читаются эти столь многие имена совершенно незнакомых мне людей, не лучше ли мне хоть немножко вздремнуть перед Причастием, раз уж я вся из себя такая усталая и невыспавшаяся.
Православного учения о помыслах я тогда ещё, к сожалению, вовсе не знала - и, следовательно, с полной готовностью оному помыслу повиновалась: отключила внимание от монотонного потока соборной молитвы и, закрыв глаза, "поплыла"...
Молитвенный поток, однако - продолжая своё бормотание! - почему-то стал визуализироваться, превращаясь в какую-то весьма широкую реку, медленно катящую свои мутно-болотные воды слева направо. Издалека мне показалось, что по реке в большом количестве плыли дрова... "лес сплавляют, что ли?" - мелькнула мысль, но тут же я с ужасом разглядела, что это плыли открытые гробы, и в них неподвижно покоились полуистлевшие, во всех подробностях "не имущие вида" мертвецы, которые, тем не менее, отчего-то были живы - несмотря на то, что были мертвы.
Подобно дряхлым разваливающимся лодкам, толкаясь друг о друга, гробы один за другим подплывали к мосту... а над этим мостом парили кучевые жемчужно-радужные облака, освещаемые косыми лучами заходящего солнца.
И происходило удивительное!!! - мост как будто служил разграничительной чертой и одновременно пристанью для роскошных облаков, похожих на лёгкие небесные челны... то есть вверху, параллельно реке, её зеркальным отражением текла ещё одна река!!! Вот отчалило от пристани и развернулось по течению первое такое облако-чёлн... в нём, словно утопая в белоснежно-лебяжьем пуху, восседала женщина поразительной красоты, благородства и нежности... вот оттолкнулось и медленно поплыло вправо ещё одно... и ещё; и ещё... в центре каждого из облаков сидели люди необычайной, неправдоподобной красоты, освещаемые нежно-радужными закатными лучами, и улыбались... и лёгкими полупоклонами, скрещивая руки на груди, словно перед Причастием, чуть кланялись в ту сторону, откуда я на них смотрела.
Раздался голос: "Пётр!" - и человек по имени Пётр возник на очередном челне-облаке, и улыбнулся, и лёгким разворотом, чуть балансируя, благодарно поклонился кому-то за моей спиной... "Лидия!" - и вот эта Лидия уже сидит в другом челне, словно в глубоких креслах... и я вижу, как светится и сияет юной свежестью кожа её локтя, лежащего на его краю, как на подлокотнике...

Едва-едва оторвавшись от этой ослепительной картины, я взглянула вниз.

От моста вправо по той же мутно-болотной реке плыли уже пустые гробы - натыкаясь и круша друг друга; ломаясь в щепки; - как весенний лёд... и уже где-то у самого горизонта с шумом и треском низвергаясь в невидимый глазу сокрушительный водопад...
Я снова подняла взгляд вверх. Пётр и Лидия, последними разворачиваясь в своих царственных воздушных челнах, с улыбкой, скрещивая руки на груди, чуть поклонились мне...

Бормотание вдруг резко прекратилось. Всё исчезло. В полной тишине я открыла глаза. Взгляд упёрся в белокаменную стену храма. Сна как не бывало: голова ясная, трезвая, холодная; мысль работает, как часы.

Полный храм народу. Огромная, огромная пауза повисла над головами. И в этом абсолютном безмолвии, как гром среди ясного неба, зазвучали имена: -Димитрия... - Захарии... - Софии... - Венедикта... - Анны... - Феодора... -Надежды... - Наталии...

Читалась МОЯ проскомидийная записка. В полной тишине падали имена - словно драгоценные камни в прозрачную Живую Воду неба. Глаза молящихся людей были сосредоточенно и трезво устремлены на священника... и я понимала, что каждый из называемых сейчас по имени моих родных людей - бабушка София, умершая в мои шесть лет; дедушка Захар, погибший в трудармии; тётя Неонилла, оставившая нам троих сироток - своих малых детей; родные брат и сестра Фёдор и Надежда, согласившиеся крестить меня в моём младенчестве - незнакомую им новорождённую малышку... и, наконец, мой любимый папочка, по которому я сейчас так неимоверно тоскую - все они сейчас, скрестив руки, с благодарностью и улыбкой кланяются всему этому собору совершенно незнакомых людей, благодаря их за трезвенное внимание к их именам, которые, казалось бы, ни о чём не должны говорить никому, кроме меня. Эти люди МОЛИЛИСЬ за них с сосредоточенным братским вниманием. А я не молилась - я спала на Божественной Литургии...

С тех пор я всячески стараюсь бодрствовать на службах - в особенности когда читаются имена. Я больше не выделяю родных имён из общего потока молитвенного поминовения: я поняла, что для Бога мы родные ВСЕ; что для Него не существует ЧУЖИХ. Так что пусть для меня их тоже не существует. Аминь.